Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

равно. Завтра или послезавтра отправимся в разведку к Поповским болотам… Интересно, в какой стороне брянские леса. И почему они брянские?.. Что это там шевелится? Нет, это просто ветерок шевелит веткой. Главное, не нужно думать, что вот там кто-то есть. Там нет никого. И дремать не надо. Ну а что, если я увижу сейчас кого-нибудь, что же буду делать? Что я должен делать? Бежать к пещере? Да, нужно потихоньку бежать к ребятам и будить их. Мы сможем спрятаться, а врасплох нас не поймают… Сейчас бы заснуть рядом с мамой. Дина спит, конечно. Нет, спать нельзя: можно свалиться на землю… Козырь и Лягва спят. И Витька, наверное, заснул… Интересно: будет ли мама против того, чтобы Лягва стал моим братом? Конечно, она его не рожала, но это не так и важно. Бабушка говорила как-то, что рожать очень тяжело. Но откуда она это знает? Жениха-то так и не дождалась… Почему самолет наш больше не прилетает? Может, в другом месте бомбят… Прилетело б сто самолетов. Нет, двести. И летчики знали бы, где живут немцы, а где мирные люди… Кажется, светает? Да, уже посветлело. Ой, овраг весь наполнен туманом. Он похож на дым от сырых веток. И над рекой туман. Интересно: тот кавалерист, который ночью подъехал к нам у речки, перебрался через Дон? Пожалуй, что перебрался. Конечно, он умеет плавать, и ему ничего не стоило переплыть реку… Что-то холодно стало. И ветерок дует. Пора будить Козыря…

Спрыгиваю на землю, ныряю в овраг. Козырь, Лягва и Витька лежат скорчившись, прижавшись друг к другу. Все укрыты с головой, и похоже, что это не люди спят, а просто лежит одеяло, а под ним сложено что-то неживое. Приподняв краешек одеяла, нахожу черные волосы Козыря и дергаю его за ухо.

— Козырь, Козырь, вставай!

Он трется щекой о Витькину руку, держащую пистолет под мышкой, и ни звука. Может, сейчас и не стоит будить? В такое время никто здесь не пойдет. Только нужно показать, что я всю ночь не спал, иначе не поверят. Трясу Козыря за плечо, он в испуге таращит на меня глаза. Говорю, что, пожалуй, сейчас можно спать всем. Он не понимает меня. Садится, по-сумасшедшему оглядывается по сторонам, будто его укололи иголкой.

— Борька, ты чего здесь?.. Где мы?

Смотрю на него молча.

Козырь сводит брови, они взлетают высоко на лоб.

— Фух ты! — вздыхает он. — Напугался. Мне снилось, что мать будит меня завтракать.

— Спи, — говорю я, — до утра спи, и я лягу.

— Ты не спал?

— Нет.

Ложусь под одеяло рядом с Лягвой, прижимаюсь к нему. Потихоньку натягиваю на себя одеяло, чтобы хватило подоткнуть под бок, подтыкаю и, чувствуя ухом и щекой теплое дыхание Лягвы, закрываю глаза.

Глава шестая

Время теперь то быстро пробегает, то тянется медленно. И когда оно тянется медленно — очень плохо на душе.

Спим мы в пещере, трубу нам не удалось устроить, и костер больше не разводим. Проснувшись, слушаем: не ходит ли кто поблизости? Убираем от входа колючие ветки терновника, выползаем на воздух и опять, затаив дыхание, слушаем. За все дни, сколько мы прожили в лесу, по утрам ничего не случается поблизости, и потому часовых не выставляем в это время. Дежурим так: с вечера стоят на часах двое с пистолетами и ночью двое. Мне чаще всего выпадает стоять на часах с Лягвой. Мы объявили Козырю и Витьке, что мы теперь братья, и, когда загадываем, кто с кем пойдет дежурить, и выпадает Лягве и Витьке или мне с Козырем, просто меняемся. Первые минуты дежурства проводим порознь: Лягва на той стороне оврага, я на этой. Лягве наскучит одному — он и приползает ко мне. Усядемся на ветке и ведем разговор. Сначала я ему рассказывал про Курск, про наш дом. Рассказывал про Таню. Конечно, не все говорил о ней. Не рассказывал я, что целовал Таню и что мы друг друга любим. Лягва терпеть не может девчонок. Он говорит, что с ними водиться не стоит: они страшные ябеды.

— Сестра же твоя все расскажет матери, если что узнает? — наступает он, когда я пытаюсь защищать девчонок.

— Расскажет. Но ей можно все и не говорить. Если девчонки так устроены, что им сидеть дома, пусть себе сидят. Мы живем по-своему, они по-своему. Они даже драться не умеют.

— Они умеют только целоваться и обниматься, — говорит Лягва, — а потом они, как вырастают, плачут и рожают детей, чтобы потом на них кричать и колотить их.

— Меня мать не колотила, а отец стегал.

Лягва вздыхает:

— А у меня наоборот: отец никогда меня не трогал. Всегда носил конфет и баловался со мной. Если что обещал, покупал. А мать била.

— Твой отец коммунистом был?

— Не знаю.

— Мой коммунист… Ты, Лягва, только об этом сейчас нигде не говори. Он же теперь и твоим отцом будет.

Я Лягве рассказал, что отец не пропал и что он где-то здесь. Должно быть, у партизан.

— А если он не захочет?

— Чего не захочет?

— Чтоб я был твоим братом. Мать-то твоя ничего! Вон сколько я прожил у вас, она ни разу меня не оделила, когда ели. Значит, она ничего не скажет.

— Что ты, Лягва! Вот посмотришь, как хорошо будет!

— А водку он пьет?

— Нет. Водку не пьет.

— И пьяным не бывает?

— Я ни разу не видел его пьяным.

Лягва прицеливается в темноту пистолетом, щелкает языком и, зевнув, говорит:

— Пьяные мужики лучше, чем непьяные. Что ни попроси — дадут, если есть. А трезвые — они хмурые, и никак не понять, чего они хотят.

Над городом взлетает ракета. Она вырисовывает в темноте громадный рыболовный крючок и рассыпается. Это у городского парка немецкие часовые освещают берег реки, саму реку и луг за ней. Они боятся неожиданного нападения партизан.

Разговор о родителях заставляет почему-то вспомнить вечера довоенные, когда у нас бывали гости, Было тепло и на столе полно всякой еды.

— Лягва, а кем бы ты хотел стать, когда вырастешь? — спрашиваю я.

— Я стану летчиком или танкистом. А ты?

Я точно не решил, кем стану.

— Не знаю, Лягва. Понимаешь, разные у меня желания. Если нас не убьют и мы дождемся наших, привяжемся к шоферам. Сразу же танкистом не сделаешься. Поездим на машинах.

Несколько ракет летят почти горизонтально. Одна падает на землю, и отсюда видно, как она подпрыгнула и рассыпалась. Лягва смотрит на город и молчит. Мне кажется, что